Развал СССР: преступление без срока давности

Актуальные темы Политическая безопасность Самое интересное

А.Островский: «Концепция передела собственности была готова к весне 1985 года»

В 90-е годы практически все, что было связано с советской историей, подвергалось беспощадной и зачастую необоснованной критике. С течением времени страсти несколько улеглись, и в обществе даже появилась ностальгия по СССР. Все больше людей считают, что распад страны обернулся настоящей геополитической катастрофой – без всяких оговорок. Вместе с тем крах государства – это опыт, из которого полезно, а то и просто необходимо извлечь уроки с тем, чтобы в будущем не повторить прошлых трагических ошибок. Главное здесь – постараться объективно оценить сильные и слабые стороны Советского Союза. Великие государства просто так не исчезают с политической карты: для этого должны быть веские причины, внешние и внутренние.

Распад советского государства шел параллельно с демонтажем социалистического строя. Это неудивительно: ведь быстрая перекройка системы способна резко снизить и жизнеспособность страны в целом. Когда ликвидируются привычные схемы функционирования политики и экономики, государственное здание начинает шататься, ведь новые механизмы еще не отлажены, если они вообще существуют. Правда, некоторые эксперты утверждают, что свертывание социализма отнюдь не предопределяло распада СССР и возможен был вариант рыночного, капиталистического Советского Союза.

Не исключено, что этот гипотетический вариант действительно существовал. Но, как бы то ни было, связь между постепенным отказом от социализма и дезинтеграцией страны все же трудно отрицать. Какие же внутренние черты социалистической системы в данной ситуации оказались наиболее слабыми звеньями?

Вопрос собственности на средства производства – всегда один из основных при любом строе. Советская экономика была огосударствлена еще в первой половине XX века. Про «владельцев заводов, фабрик и пароходов» советские граждане слышали, когда речь заходила о «загнивающем капитализме», но в советской повседневной жизни фигура частного предпринимателя обычно ассоциировалось с чем-то незаконным и глубоко аморальным. Хотя если обращаться даже не к конкретным историческим или современным примерам, а к элементарному здравому смыслу, понятно, что найти надежного управляющего, которому можно доверить свою собственность, – одна из главных задач собственника во все времена. В самом деле, владелец сам у себя не будет воровать собственное предприятие, это – нонсенс. А вот про наемного менеджера, если у него имеются криминальные наклонности, такого не скажешь: это – человек со стороны. У такого «наемника» теоретически есть мотив для кражи, ему выгодно присвоить себе чужие активы предприятия, выгодно, получив, значительную взятку от конкурентов, довести завод до банкротства и т. д. Однако на страже интересов собственника стоит государство, которое жестоко карает проворовавшихся управленцев (если, конечно, живет по закону). Это – сдерживающий фактор. Кстати, основные собственники предприятий нередко позволяют наемному менеджеру стать акционером, т. е. младшим, второстепенным, но все-таки собственником. Таким образом, задействованы два механизма предотвращения воровства: угроза наказания за преступление и материальная заинтересованность.

Последний министр станкостроительной промышленности СССР Николай Паничев (KM.RU)

Но в Советском Союзе собственность была общенародной. Не будем сейчас спорить о том, насколько эта декларация соответствовала действительности, в данном случае важно, что управленческие функции осуществляли государственные служащие. Что же получается, когда экономика практически полностью огосударствлена? В этом случае правящая элита, с одной стороны, является наемным менеджером, которому управляемые предприятия не принадлежат, а с другой – она является государственной властью. У такого специфического «управленца» может возникнуть соблазн стать частным собственником, переведя активы на свое имя. Государство для него в данном случае не станет помехой, поскольку он сам и управляет государством. Как говорится, «сторож сторожит склад, но кто же сторожит самого сторожа?».

Последний министр станкостроительной промышленности СССР Николай Паничев многие годы входил в высший круг советских управленцев, а уйдя в отставку в 1991 году, стал президентом Открытого акционерного общества «Росстанкоинструмент». Эта организация, по сути, являлась объединением ключевых заводов отрасли и осуществляла функции по управлению этими предприятиями. Как известно, приватизация крупных хозяйствующих субъектов началась уже после распада Советского Союза. Этот процесс затронул и станкостроение. В интервью КМ TV в августе этого года Николай Паничев рассказывает, в частности, о таком эпизоде времен приватизации. По словам Николая Александровича, человек, который в перестроечные времена был директором одного из машиностроительных заводов, а в 1991 году занял крупный пост в правительстве России (человека этого ныне уже нет в живых, и Паничев не стал называть его имени. – Прим. ред.), вышел на него с деловым предложением.

- Николай Александрович, вот Вы профессионально печетесь о станкостроении, но у вас ничего нет.
- Как же нет? У меня столько заводов!
- Да, но это – не Ваши заводы... Давайте так: подберите нам перспективную пятерку заводов, а мы Вас сделаем миллионером, у Вас даже самолет будет свой.

Паничев отказался участвовать в этой «комбинации», но эпизод наглядно демонстрирует отношение некоторых бывших крупных управленцев СССР к собственности, которую они еще совсем недавно торжественно именовали «общенародной».

Отсюда становится понятно, зачем вообще понадобилась перестройка (по крайней мере, тем, кто банально решил прибрать к рукам собственность огромной страны). Вопреки однобоким и крайне тенденциозным заявлениям антисоветских критиков либерального толка, СССР отнюдь не был экономически несостоятельной державой и не проигрывал гонку вооружений. По мнению многих экспертов, пресловутые проблемы дефицита и очередей вполне были решаемы в рамках советского строя. Зачем же, спрашивается, надо было ликвидировать успешно функционирующую систему с большим потенциалом? Наверное, странный вопрос для тех, кто был ключевой персоной и в своей деятельности руководствовался не интересами страны, а своими личными.

Председатель Совета Министров Николай Рыжков (слева) на встрече глав правительственных делегаций и секретарей Центральных комитетов братских партий, 1985 год © РИА Новости, Рунов

Доктор исторических наук, автор книги «Кто поставил Горбачева?» Александр Островский в эксклюзивном интервью КМ.RU рассказал, в частности, что уже в 1985 году существовал план реформ, предполагавший масштабную приватизацию: «Нужно учесть то обстоятельство, что перестройка была задумана уже Андроповым. Как сообщил мне Николай Иванович Рыжков (в 1985-1990 гг. – председатель Совета министров СССР, член Политбюро ЦК КПСС. – Прим. ред.), когда в ноябре 1982 года Андропов создал экономический отдел ЦК КПСС, который он, Рыжков, как раз и возглавил; перед ним была поставлена задача подготовить переход к многоукладной рыночной экономике. В связи с этим Андроповым была создана специальная группа для подготовки экономической реформы, в которую входил и Горбачев. Официального статуса данная группа не имела, но фактически ее возглавлял Горбачев, являвшийся членом Политбюро и по этой причине занимавший в партийной иерархии более высокое положение, чем секретарь ЦК КПСС Рыжков. К весне 1985 года концепция экономической реформы была подготовлена. Она предполагала сохранение у государства только 50% собственности. Остальное должен был составить частный сектор».

Добавим от себя: наивно было бы полагать, что «реформаторы» намеревались сделать частными собственниками рядовых граждан страны.

Раздел СССР стал отрицанием итогов Второй мировой войны

Говоря о событиях двадцатилетней давности – разделе СССР, мало кто обращает внимание на то, что решения по разделу СССР противоречили воле не только самих разделяемых народов (по крайней мере, значительной их части), но и всем существующим на тот момент международным договоренностям в мире и в Европе.

Подписание акта ОБСЕ в Хельсинки (В первом ряду слева направо: госсекретарь США Киссинджер, генсек ЦК КПСС Брежнев, президент США Форд, министр иностранных дел СССР Громыко), 1975 год (osce.org)

Нарушались сами принципы существовавшего мироустройства, почему, собственно, Путин несколько лет назад и назвал раздел СССР крупнейшей геополитической катастрофой столетия, а Патриарх Кирилл охарактеризовал те события как «крушение исторической России». К моменту распада СССР прошло всего полтора с небольшим десятка лет после того, как в соответствии с подписанным в Хельсинки в 1975 году Заключительным актом Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе были признаны, подтверждены и объявлены неприкосновенными границы, сложившиеся в Европе после 1945 года.

Президент США Форд (на первом плане) подписывает акт ОБСЕ в Хельсинки, 1 августа 1975 год (utexas.edu)

Раздел СССР означал изменение этих границ, создание новых государств и серию вооруженных конфликтов между ними. То есть этот процесс явно противоречил Хельсинкским договоренностям, нормам международного права и потому должен был получить адекватную реакцию со стороны, например, такой структуры, как ОБСЕ.

Кроме того, нарушался признанный и зафиксированный в Хельсинки принцип территориальной целостности государств. Сам по себе он, конечно, не абсолютен и может рассматриваться как, до известной степени, ограниченный правом наций на самоопределение, но только в том случае, когда налицо более или менее явное и неоспариваемое проявление устойчивой воли данной нации. Причем именно нации, а не того или иного пусть даже многочисленного этноса. Сам же по себе принцип территориальной целостности, с одной стороны, значительно более молодой по происхождению, чем принцип самоопределения наций, с другой – исторически более ситуативный. По сути, он формулируется изначально с принятием Устава ООН, а относительно полное свое выражение получает лишь в 1975 году на упомянутом Хельсинкском Совещании и фиксируется в его Заключительном акте.

Данный Акт основным и исходным содержанием своим имел проблемы международно-правовой сферы, суть которых предполагала: 1) закрепление политических и территориальных итогов Второй мировой войны; 2) изложение принципов взаимоотношений между государствами-участниками Совещания, в том числе - признание принципа нерушимости границ; 3) территориальную целостность государств; 4) невмешательство во внутренние дела иностранных государств.

Но игнорирование именно этих начал и смыслов государствами, подписавшими этот Акт, в процессе нарушения послевоенных границ в ходе раздела СССР и Югославии означало, что Заключительный Акт перестал соблюдаться в своей основной части – в части закрепления итогов Второй мировой войны и обеспечения нерушимости послевоенных границ. ОБСЕ не препятствовала таким основным нарушениям Акта и не только не занималась обеспечением безопасности в Европе, но и постоянно выступала источником нагнетания напряженности и политического хулиганства.

Пропал и изначальный смысл существования этой организации. Собственно, СБСЕ (Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе), давшее жизнь Заключительному Акту и породившее ОБСЕ, было создано по инициативе СССР и восточноевропейских стран - участниц Организации Варшавского договора. По предназначению и замыслу СБСЕ должно была служить площадкой диалога и сотрудничества между двумя политическими сторонами. Одна из этих сторон в результате распада СССР исчезла. И созданная «на двоих» площадка стала инструментом доминирования той стороны, которая осталась, то есть стала инструментом закрепления ее доминирования в мире.

Принцип территориальной целостности носит своего рода историко-конвенциональный характер, а не характер некоторого изначального, принимаемого в качестве неотъемлемого исторического принципа. То есть он восходит не к тем или иным базовым цивилизационным ценностям – он есть некое правило игры, о котором в определенных исторических обстоятельствах договорились некие участники в силу того, что это их на данном этапе устраивало, а еще больше – в силу того, что это отражало некий имеющийся как факт баланс мировых сил. В рассматриваемой ситуации это факт и реальность победы СССР и его союзников во Второй мировой войне. И нарушение этого принципа, то есть изменение границ, означало отрицание и фактических результатов этой войны, и договоренностей, заключенных союзниками в Тегеране, Ялте, Потсдаме, а затем - и в Хельсинки.

Черчилль, Рузвельт, Сталин в Ялте, февраль 1945 года (megabook.ru)

Вообще, с этой точки зрения, точки зрения и международного права, и внутреннего законодательства СССР, процесс раздела Советского Союза юридически спорен и как минимум юридически не вполне оформлен, что неоднократно отмечали и многочисленные эксперты. Не говоря о спорной правомочности самих Беловежских соглашений, ситуация такова, что именно Россией они в конституционном порядке не были ратифицированы.

Было голосование об их ратификации в Верховном Совете РСФСР, но поскольку они затрагивали конституционный вопрос, требовалась их ратификация Съездом народных депутатов. Такой ратификации не было. Более того, в марте 1996 года Государственная Дума своим постановлением отменила постановление Верховного Совета РСФСР о ратификации Беловежских соглашений. Это означало, что Россия остается в составе СССР, если даже предположить, что все другие республики из него вышли.

Процесс раздела СССР юридически спорен потому, что ни одна из советских республик не соблюла в полной мере все юридические условия выхода из состава СССР, ни в одной республике местные власти не опирались при проведении своих решений на однозначно и недвусмысленно выраженную в тех или иных актах волю своих народов.

Флаги стран ОБСЕ. Михаил Евстафьев (osce.org)

Таким образом, Россия - формально единственная оставшаяся в Союзе республика, одновременно провозгласившая себя его преемницей и принявшая на себя его государственные обязательства. Раз Россия платит долги СССР, значит она и осуществляет его юрисдикцию на неопределившихся в легитимном порядке территориях. В косвенном виде это было признано на высшем государственном уровне в идентифицирующей РФ «формуле Путина», официально огласившего трактовку государственного статуса России, как «сохраненной территории Советского Союза».

Собственно, даже Конституция РФ, действовавшая в России до декабря 1993 года, включала в себя формулы нахождения РФ в составе СССР. В Конституции 1993 года это не было прописано прямо, но заключительная часть последней, посвященная переходным положениям, прямо указывала, что по вопросам, не оговоренным новой Конституцией и новым на ее основе принятым законодательством, до их принятия продолжают действовать нормы прежней Конституции и принятых на ее основе законов. Ни одна статья Конституции РФ 1993 года и ни один с тех пор принятый закон не носят упоминания о выходе РФ из состава СССР.

Безусловно, на постсоветском пространстве есть территории, на которых государственные структуры, даже при спорности выхода этих республик из состава СССР, де-факто не подлежат сомнению в своем существовании: бессмысленно, например, сомневаться в их реальности в Казахстане или Белоруссии. Но как раз эти государства, к слову говоря, и подписали только что соглашение с Россией о начале реинтеграционного процесса на территории СССР.

Помимо того что образовавшиеся после распада СССР республики не являются бесспорными и полноценными независимыми государствами с юридической точки зрения, они не являются таковыми и с фактической точки зрения. Их нельзя назвать подлинно независимыми странами. Они таковыми сегодня попросту не являются.

На пути к «Беловежью»: «парад суверенитетов» и ложь Ельцина

8 декабря 1991 года в Белоруссии, в резиденции советских руководителей в селе Вискули близ Беловежской пущи, лидеры трех на тот момент еще советских республик - РСФСР, Украины и Белоруссии (Борис Ельцин, Леонид Кравчук и Станислав Шушкевич соответственно) подписали акт, который объявлял о прекращении существования СССР как субъекта международного права и декларировал образование Содружества Независимых Государств (СНГ). Было заявлено о прекращении действия Союзного договора 1922 года и об окончании деятельности государственных структур бывшего Союза. В историю этот акт вошел как Беловежское соглашение.

Подписание Соглашения о ликвидации СССР и создании Содружества Независимых Государств, правительственная резиденция Вискули, 1991 год © РИА Новости, Ю. Иванов

Конечно, произошло это совсем не «вдруг»: формальное начало фактическому распаду Союза положила принятая 16 ноября 1988 года Верховным Советом Эстонской ССР Декларация о суверенитете. Декларацию, кстати, принял еще коммунистический состав эстонского ВС. 18 апреля 1989 года аналогичную декларацию принял и Верховный Совет Литовской ССР, также составленный из коммунистов. 28 июля 1989 года аналогичную процедуру проделали и коммунисты из Верховного Совета Латвийской ССР. Если уж за суверенитет своих республик так голосовали коммунисты, то, спрашивается, чего же было ждать от антикоммунистов? Будущее очень скоро дало ответ на этот вопрос.

Демонстрация жителей Таллина в дни работы внеочередной VIII сессии Верховного Совета ЭССР, 1988 год © РИА Новости

7 декабря 1990 года ЦК КПСС объявил о «плюрализме» и отказе от полной монополии на власть, после чего право участвовать в выборах в Верховные Советы республик, которые должны были проходить в течение 1990 года, получили и некоммунистические силы, в частности, «демократы» и националисты.

Впрочем, в Грузинской ССР, где после апрельских событий 1989 года национализм цвел особенно пышным цветом, еще укомплектованный коммунистами Верховный Совет 26 мая 1990 года не только провозгласил суверенитет республики, но и осудил «акт оккупации Грузинской Демократической Республики в 1921 году со стороны Красной Армии».

Демонстрация в Тбилиси, 1990 год, Грузинская ССР © РИА Новости, Цагарели

А незадолго до этого, в марте, на выборах в ВС Литовской ССР полную победу одержало откровенно националистическое движение «Саюдис». И уже 11 марта литовским Верховным Советом была принята Декларации о восстановлении независимости Литвы, подразумевающая ее выход из состава СССР. На территории республики было прекращено действие Конституции СССР и возобновлено действие литовской Конституции 1938 года. Таким образом, Литва стала первой из союзных республик, объявившей независимость, и одной из двух, которые сделали это до так называемого путча в августе 1991 года (подробнее о событиях августа 1991 года читайте в нашем фронт-проекте). Второй стала Грузия. Независимость Литвы тогда не была признана ни центральным правительством СССР, ни зарубежными странами, кроме Исландии. В ответ на литовскую Декларацию о восстановлении независимости советским правительством в середине 1990 года была предпринята «экономическая блокада» Литвы, но осуществлялась она достаточно формально.

Митинг общественно-политической организации Литвы «Саюдис», 1990 год © РИА Новости, Борис Барабанов

К тому же произошли изменения в самой крупной советской республике - РСФСР. Значительную часть депутатских мандатов там получили «демократы», Борис Ельцин был выбран председателем Верховного Совета РСФСР. А 12 июня 1990 года «демократы» и российские коммунисты проголосовали на Съезде народных депутатов РСФСР за принятие Декларации о суверенитете России. Правда, пока в рамках Советского Союза. Но главное было сделано - провозглашен примат российского законодательства над союзным. Россия же фактически отменила и без того весьма условную блокаду Литвы. Между тем, и Латвия с Эстонией, власть в Верховных Советах которых также уже получили националисты, провозгласили присоединение прибалтийских республик к СССР в 1940 году актом «оккупации» и декларировали «восстановление государственности». Но прямо объявлять о независимости и выходе Латвии и Эстонии из состава СССР они до поры до времени побаивались.

Митинг в поддержку независимости Латвийской Республики, 1990 год © РИА Новости, Александр Макаров

Голосование российского Съезда народных депутатов положило начало известному «параду суверенитетов», прокатившемуся и по всем остальным союзным республикам, и по автономным ССР внутри самой России. Стоит уточнить, что почти во всех союзных республиках большинство мандатов в Верховных Советах принадлежало коммунистам, председателями Верховных Советов стали первые секретари ЦК республиканских компартий (исключение составляли, например, Снегур, который был «просто членом» ЦК Компартии Молдовы, и Кравчук - секретарь по идеологии ЦК Компартии Украины). При этом некоторые из них стали объявлять себя и республиканскими президентами. И с Горбачевым и союзным правительством они с лета-осени 1990 года стали говорить совсем иным тоном, нежели еще год назад, упирая на свой республиканский «суверенитет», подтвержденный «волей народа».

Леонид Кравчук после референдума на Украине, 1991 год © РИА Новости, Игорь Костин

Под «народом» обычно понималась титульная национальность, прочие же советские граждане в еще советских республиках вдруг превращались в дискриминируемое национальное меньшинство. Что, впрочем, игнорировали и союзное руководство, и демократические «правозащитники». И тех, и других больше интересовала разгорающаяся с каждым днем «война законов» между союзным центром и «суверенными» республиками, в которой особенно активно наряду с Прибалтикой и Грузией проявляло себя и руководство «суверенной» РСФСР.

Центр настоял на проведении 17 марта 1991 года всесоюзного референдума о сохранении Союза. Из 185,6 миллиона граждан СССР с правом голоса в нем участвовало 148,5 миллиона (80%). Из них 112 миллионов (76%) проголосовали за сохранение Союза ССР. Впрочем, ВС Украины, к примеру, добавил к общесоюзному и местный референдум о примате республиканского законодательства над союзным, а российский Съезд – о всенародном избрании президента РСФСР. За эти вопросы, согласно официальным данным, также проголосовало подавляющее большинство украинцев и россиян соответственно.

Еще шесть республик, то есть Литва, Латвия, Эстония, Грузия, Молдова и Армения, вообще отказались от проведения референдума на их территории. Литва, как уже было сказано, считала себя не входящей в СССР, а в апреле 1990-го свою независимость провозгласила Грузия, которой уже руководили националисты во главе со Звиадом Гамсахурдия. Остальные четыре из вышеупомянутых республик пока прямо не объявили о выходе из СССР, но заявили, что не будут участвовать в создании нового союзного государства, процесс создания которого попытался инициировать президент СССР Михаил Горбачев. В прибалтийских республиках в марте были проведены опросы, а в Грузии – референдум, в ходе которых, по официальным данным, до 90% принявших в них участие (получается, что и «русскоязычные» тоже), высказались за независимость этих республик. В Молдавии такой референдум местные националисты и действующая с ними солидарно республиканская компартия проводить не стали: они ставили своей целью присоединение республики к Румынии, а за это, по всем социологическим данным, готовы были проголосовать не более 17% собственно молдавского населения (не говоря уже о Гагаузии и Приднестровье, где эта идея, по понятным причинам, пользовалась еще меньшей популярностью). В Армении же референдум о независимости решились провести только в сентябре, после провала ГКЧП.

Собственно, именно крах ГКЧП и вызвал последующую лавину провозглашений республиками независимости (уже не «суверенитета»!).

Еще 20 августа 1991 года о своей независимости объявила Эстония, на другой день – Латвия. 24 августа Акт провозглашения независимости приняла Украина. 27 августа аналогичный шаг сделала Молдавия. 30 августа 1991 года Верховный Совет Азербайджана принял Декларацию «О восстановлении государственной независимости Азербайджанской Республики», а 18 октября был принят Конституционный акт «О государственной независимости Азербайджанской Республики». Что любопытно, референдум о государственной независимости в Азербайджане провели только 29 декабря 1991 года, причем «за» проголосовало свыше 99%, хотя еще в марте за сохранение Союза высказались около 80% жителей республики.

Всесоюзный референдум, Казахстан, 1991 год © РИА Новости, Юрий Куйдин

31 августа независимость провозгласили Киргизия и Узбекистан. Там утруждать себя проведением референдума вообще не стали.

9 сентября о своей независимости объявил Таджикистан, 23 сентября – Армения, 27 октября – Туркмения. А 1 декабря на Украине прошел референдум, где единственный вынесенный вопрос звучал так: «Подтверждаете ли вы Акт провозглашения независимости Украины?» (документ, принятый, повторяем, в августе. – Прим. ред.). По официальным данным, положительно на этот вопрос ответили около 90% принявших участие в референдуме. О выходе Украины из состава СССР речи не шло, что однако не помешало президенту РСФСР Ельцину заявить, что он-де «без Украины Союза не видит». На тот момент из 15 некогда союзных республик о своей независимости не заявили лишь Белоруссия, Россия и Казахстан (последний примет Декларацию Независимости только 16 декабря).

Тем не менее, на протяжении всех осенних месяцев Михаил Горбачев пытался реанимировать т. н. новоогаревский процесс переговоров о создании Союзного государства хотя бы на конфедеративной основе. Было даже придумано название для этого образования – Союз Суверенных Государств (ССГ).

14 ноября после очередного раунда межреспубликанских переговоров Горбачев объявил о достигнутой якобы договоренности создать единое «конфедеративное демократическое государство». Стоявший рядом с ним Ельцин тогда же торжественно объявил: «Договорились, Союз будет!». Ну а дальше, как обычно и бывало в политической практике Бориса Ельцина, все вышло с точностью до наоборот.

Технологии раздела СССР: власть уничтожила главные функции государства

А государство, не исполняющее функций посредничества, управления и подавления, — это призрак

Можно дискутировать на тему, действительно ли Ельцин и Горбачев стремились разрушить СССР как единое государство, но факт остается фактом: их реальные действия привели именно к этому. Более того, представители США, страны-врага СССР, неоднократно признавались, что даже для них столь быстрое разрушение Советского Союза стало неожиданностью, из чего можно сделать вывод, что в данном разрушении СССР (по крайней мере, на том этапе) Вашингтон не был заинтересован. Эксперты считают, что американцы были заинтересованы в другом – в ослаблении СССР и установлении над ним определенного контроля. Но, с одной стороны, ослабление СССР и вело к его разрушению, рождало неспособность удержать в единстве свои территории. С другой стороны, сама субъективная стилистика и характер утвердившегося в конце 1980-х годов по инициативе Горбачева типа политической жизни вели к разрушению государственности, норм поведения и отношений.

Существование большого полиэтнического федеративного государства требует наличия нескольких важных обстоятельств, «скрепляющих» государство на фоне общей формальной независимости субъектов федерации. Это следующие обстоятельства:

1) наличие для граждан страны общей смысловой идентификации;

2) консолидированный характер элит, живущих по относительно общим правилам и нормам;

3) наличие общенациональных политических структур гражданского общества, которые, даже соперничая между собой за власть и влияние, делают это в целом и едином государстве;

4) исполнение государством функций посредничества между социальными группами, а в федеративном государстве – между субъектами федерации;

5) исполнение государством функций управления;

6) исполнение государством функций подавления.

Общая смысловая идентификация среди прочего отвечает людям, живущим в стране, на вопрос: «Почему мы живем вместе, несмотря на то, что по целому ряду параметров мы сильно отличаемся друг от друга?». Консолидированный характер элит и общность правил, по которым они живут, приводят их к самоидентификации как единого начала, единой корпорации, которая правит данной страной, несет за нее ответственность и связана с ней своей судьбой. Общенациональные партии (или партия) исходят из своего представления о стране как пространстве осуществления своего политического проекта, воспринимая разделение страны как удар по своему проекту и сокращение поля своего влияния. Государство исполняет вышеперечисленные функции потому, что этого от государства ждут граждане и в случае добросовестного исполнения государством своих функций рассматривают его как нужное, выгодное и достойное того, чтобы ему подчиняться.

Разрушение в ходе перестройки значения коммунистической идеологии лишало граждан того самого ответа на вопрос – зачем народам СССР жить в одном государстве. Совместное проживание изначально оправдывалось именно тем, что народы страны вместе совершали социалистическую революцию, вместе строили социализм и теперь вместе строят коммунизм, то есть они объединены общим делом, отличающим их от стран другого мира. Если при этом утверждался тезис, что социализм построен неправильно или напрасно, а коммунизм строить вообще не нужно и бесполезно, то автоматически возникает вопрос: «А зачем тогда нам жить вместе?». Он был лишен ответа. Попытка же ответить на него тезисом, что, мол, теперь мы вместе вернемся в мировую цивилизацию, в цивилизованный мир и будем жить по рыночным законам, как минимум не убеждала в том, что это нужно делать именно вместе. Даже заманчивее казалось делать это порознь.

Одновременно разрушение КПСС и лишение ее монополии на власть означало разрушение единственной в рамках страны сложившейся общенациональной политической структуры гражданского общества. Новые партийные образования, создававшиеся в центре страны, сами не имели общенациональных структур и не могли в республиках заменить своим партийным влиянием «старую добрую партию». А структуры, конкурировавшие с КПСС в республиках, именно потому и конкурировали, что противопоставляли свою местную самоидентификацию ее общенациональной. То есть КПСС ослабевала, но на ее место приходила не некая «Партия рыночного обновления СССР» и не «Партия возрождения монархии и православия в СССР», а организации, идентифицировавшие себя по националистическому основанию и готовности к выходу (или спекулятивной имитации такой готовности) из состава единой страны. Здесь противостояние КПСС выглядело в первую очередь как противостояние республик центру, а противостояние центру не могло не быть сепаратизмом. Тем более что подталкивание и поощрение национал-сепаратизма в республиках само инициировалось и организовывалось частью центральной элиты, использовавшей национал-сепаратизм для ослабления своих элитных конкурентов.

Соответственно, республиканские элиты оказывались в противоречивом положении. Центральная власть все больше дискредитировала себя, а исходившие от нее инициативы пугали своей авантюристичностью и легко угадываемыми катастрофическими последствиями. Проводя их в жизнь, республиканские элиты дискредитировали себя в собственных республиках и невольно повышали популярность своих националистических противников на местах. Не проводя в жизнь инициативы центра, республиканские элиты выглядели консерваторами и противниками перемен и в этом случае уже подвергались ударам как из центра, так и со стороны националистов, провозглашавших себя «защитниками перестройки». Одновременно в центре в ряды элиты пробивались люди, которые производили на представителей республиканской элиты впечатление выскочек и парвеню. Они воспринимались как откровенная шелупонь, как нахальные, голодные и жадные политические проходимцы, с которыми нельзя иметь дело. Это означало, что о сохранении корпоративного единства элиты говорить уже не приходилось. И если раньше региональная элита хранила верность центральной власти, потому что в своей власти зависела от последней и лелеяла мечту самой подняться на тот уровень, то теперь верность центру грозила элитам на местах потерей своего положения, а шансы войти в круг центральной власти означали повышенные риски и включение в сумасшедшую игру без правил.

Милиционеры патрулируют улицы Тбилиси во время комендантского часа, введённого после трагических событий на площади перед Домом правительства 9 апреля 1989 года © РИА Новости, Лев Носов

Более того, центр требовал от республиканских руководителей стабилизировать положение на местах, но запрещал использовать те инструменты, которыми это положение можно было стабилизировать. А если и разрешал, то при первых же осложнениях отрекался от своего разрешения и объявлял действия республиканских властей самовольными и осуждаемыми: так это было, например, и в 1989 году в Тбилиси, и в 1991 году в Вильнюсе.

Таким образом, в разделе страны оказывались заинтересованы уже не только националисты, но и поставленная центром власть, для которой отделение республик теперь оказывалось возможностью как выйти из-под удара местных националистов, так и вырваться из-под воздействия обезумевшей центральной власти.

В конфликтах, возникавших на местах и между теми или иными национальными образованиями, да и вообще между любыми силами, центральная власть СССР в горбачевский период уходила от исполнения функции посредничества. То есть вместо того, чтобы своей властью принять решение и объявить его как обязательное к исполнению, указать, кого она, власть, в данной ситуации считает правым, а кого - виноватым, вместо того, чтобы выступить арбитром, оглашающим приговор, центральная власть устраивала длительные дебаты, организовывала бесконечные выслушивания прений сторон и, называя это стремлением к диалогу и поиску взаимоприемлемых решений, оставляла вопрос для урегулирования самими сторонами конфликта. То есть дело даже было не в том, что власть не решала конкретный вопрос, а подчас и разжигала конфликт. Дело было в том, что власть выставляла себя ненужной и неспособной выполнять посреднические функции.

Создавалась ситуация, подобная той, когда конфликтующие стороны обращаются в суд, а судья в ответ предлагает им договориться между собой и тогда, дескать, он, судья, объявит это своим решением. То есть он предлагает сторонам решить вопрос без него, передает им свои полномочия. Власть, призывающая в такой ситуации к диалогу, вполне естественно оказывалась столь же дисфункциональна, бесполезна и не нужна, как и подобный судья.

Одновременно внедряя установку на саморегулирование и развитие прямых связей между республиками и предприятиями, призывая решать вопросы на местах по своему усмотрению и «без ожидания инструкций», власть уходила от исполнения функции управления. Она не направляла процессы, она лишь наблюдала за ними, в лучшем случае вместо указаний и приказов посылая намеки, советы и призывы. Руководство экономикой осуществлялось не в целях обеспечения приоритетов развития страны и удовлетворения потребностей общества, а в целях самоокупаемости и частной экономической эффективности. Призывы и установки на развитие рыночных отношений (тем более – при отсутствии их инфраструктуры) означали уход государства и союзного центра из сферы управления экономическими процессами как раз на фоне их хаотизации.

Центр организовывал и интенсифицировал хаос, то есть не только не решал экономические проблемы и не приносил пользу стране и республикам, а приносил вред и все больше увеличивал масштабы этого вреда. С управленческой точки зрения центр становился бесполезным и вредным, так как, не исполняя свою управленческую функцию, он не исполнял то, для чего он в значительной степени существовал.

То же самое происходило и с исполнением функции подавления. Государство – это в любом случае есть машина для подавления одних интересов во имя других. В зависимости от того, какие интересы каким подчиняются, речь может идти о том, какое это государство. Но государство, в принципе не осуществляющее функцию подавления, есть несуществующее государство. Как писал Парето, «неспособность элит осуществлять подавление – свидетельство их деградации».

Ни в одном из национальных конфликтов, вспыхнувших в период горбачевского правления в том числе по вине власти, государство не смогло применить оправданных и эффективных мер подавления. Принуждение либо не применялось вообще, либо применялось в недостаточных размерах, не гарантирующих подавление конфликта. Или, когда в какой-то момент оно и было применено с позитивным результатом, после возникающего скандала власть не только не пресекала этот скандал, но и способствовала его развитию, а затем отступала и отрекалась от собственных действий, тем самым рождая ощущение безнаказанности и уверенности в том, что главное – оказать некое давление и поднять при этом больший шум. И тогда тебе обязательно пойдут на уступки, а ответить на твое давление подавляющим давлением не решатся. Либо же, наоборот, методы подавления конфликтов были чрезмерно жестки и жестоки, в результате чего вместо устранения причин и источников конфликта государство развязывало бессмысленную бойню с большим количеством человеческих жертв, лишь усугубляющих конфликт.

Государство, не исполняющее функций посредничества, управления и подавления, есть призрак. Оно требует полномочий, почестей и денег, которые элементарно не отрабатывает, а потому само провоцирует возникновение у жителей тех или иных регионов страны вопрос: «Зачем нужно жить под властью государства, которое не приносит тебе пользы и не выполняет своих функций?»

И на всю эту утрату государством своей функциональности и эффективности в 80-х годах накладывался уже не просто субъективный, но и просто личный фактор – собственная стилистика Горбачева.

Показателен, в частности, рассказ Горбачева о его действиях в канун ратификации Беловежских соглашений. По его словам, он сделал все для того, чтобы не допустить распада страны и ратификации этих соглашений. Он, по его же словам, даже написал личное письмо каждому депутату каждого Верховного Совета каждой союзной республики, призывая не голосовать за ратификацию.

Горбачев говорит об этом как о некоем чуть ли не мужественном поступке, не понимая, что сам этот поступок может свидетельствовать лишь о его политической профнепригодности, непонимания им природы политики и просто его элементарной глупости. Потому что такие письма могли лишь подтолкнуть колеблющихся депутатов к тому, чтобы голосовать за ратификацию Беловежских соглашений, поскольку с неизбежностью воспринимались не как довод, обращенный к разуму, а как свидетельство бессилия руководителя страны, свидетельство его неспособности и неготовности доказать, что в стране существует власть и сила, способная принудить к исполнению закона и сохранить страну. Эти письма Горбачева демонстрировали, что союзная власть не может ни через посредничество между республиками решить вопрос сохранения союзного государства, ни управлять экономическими и политическими процессами в нем, ни силой принудить к сохранению государства.

Технологии разрушения страны, в конечном счете, заключались именно в субъективных и стилистических моментах существовавшего правления и проводимой властью политики, провоцировавшей центробежные тенденции и сепаратистские тренды.

Был уничтожен смысловой ответ на вопрос, зачем столь разнообразным народам нужно жить в одной стране. Был уничтожен смысл этого совместного существования, причем без создания замещающего его нового. Была дискредитирована и уничтожена единственная существовавшая политическая структура гражданского общества, связывавшая воедино республики Союза. Элита была расколота и доведена до такого состояния, когда для ее республиканских компонентов разрыв с союзным центром и союзной элитой означал вопрос сохранения ее политического и статусного положения. Было остановлено исполнение государством своих основных функций. Не по тем или иным объективным причинам, а по субъективному решению высших носителей власти. Государство перестало осуществлять функции посредничества, ушло из сферы управления и отказалось от исполнения функции подавления, принуждения несогласных к соблюдению Конституции, законов и общепринятых норм взаимного существования. Это означает, что в СССР в конце 80-х функционально перестала существовать власть, а отсутствие власти означает отсутствие государства.